Рыбоохрана

Я браконьер

О чем думают эти люди, почему выбрали такую грязную работу, и как живут в свободное от браконьерства время

С героем этого очерка я познакомился на одной из обычных турбаз на Верхней Волге. Мне там никогда не приходилось отдыхать, и я не счел зазорным попросить администратора базы подыскать кого-нибудь из опытных местных рыбаков, чтобы они подсказали хорошие места и вообще рассказали о местной ихтиофауне. Моя просьба не вызвала никакого удивления, и в ответ я услышал: «Вечером придет Валера. Найдете его в бильярдной. Просто подойдете и скажете, что нужно».

Валера оказался низеньким коренастым мужиком чуть за 60. Хотя, может, и меньше. В бильярд он играл откровенно плохо, мазал из убойных позиций. Руки его слегка дрожали, а красноватый цвет лица, скорее, говорил не о частом пребывании на свежем воздухе, а о том, что печень Валеры работала как минимум не меньше, чем ее владелец. Но бильярд Валеру особо и не интересовал. Он то и дело вертел своей седой короткостриженой головой, прислушиваясь к разговорам за соседними бильярдными столами, словно пытаясь найти в них для себя какой-то интерес. Я быстро перестал делать вид, что играю, и сказал Валере, что у меня как раз есть к нему одно дело.

Валера оживился: «И покажем, и расскажем, и научим, если надо». Потом последовала пауза. Не театральная, но близкая к ней. «Вам как, для спортивного удовольствия? Или реально рыбки хотите наловить?» Ключевым здесь было слово «реально», но карты раньше времени открывать не следовало. «Реально — это как?» — пришлось включить чайника. «Ну как… Сеточками, знаете ли. По-другому вы здесь много не поймаете. Котам плотвы если только. А так и судачка можно зацепить, и щучку на пару кило, и лещей можно. Десяточек, а то и два».

— Сколько вы берете за ваши услуги?

— Ну, если просто прогуляться, то и за рублик сгоняем. — Валера, очевидно, имел в виду тысячу. — А если по-взрослому, то за трешник.

— И что я получу за этот трешник? — Было неловко торговаться с браконьером, но любопытство взяло верх.

— А сколько вытащим, то и ваше. Можем килограммчиков и 15–20 потянуть, если повезет.

Я мысленно прикинул, сколько стоит в магазине 20 кило свежей речной рыбы. По цифрам выходило, что в принципе Валера был не слишком жаден, но ввязываться в незаконную авантюру мне было ни к чему. Пришлось сказать Валере, что моральные принципы не позволят мне воспользоваться его «сеточками». Да и место работы тоже. В то же время играть в Шарапова, чтобы в итоге сдать Валеру рыбоохране в самый интересный момент, также не казалось благородным. К моему удивлению, Валера очень спокойно и даже с некоторым воодушевлением отнесся к моему саморазоблачению. Более того, он предложил наутро прокатиться с ним на его лодке совершенно бесплатно, чтобы рассказать о своей профессии. О браконьерстве.

brak_13.jpg

Cетка на гандбольных воротах

— Я всю жизнь на воде. Родился на Оке, в деревне под Муромом. Потом родители переехали жить в Саратов, на Волгу. Там отучился. Школа, техникум. Стал токарем, на отрезном станке работал. Заводик у нас был небольшой. Двери делали, фурнитуру всякую. Зарплата 120 рублей. Если не пьешь с утра, то еще премии давали и тринадцатую. Я не пил. При заводе была гандбольная команда, зал был свой, я играл левого крайнего. Почти каждый вечер в зале. То игры, то тренировки, то просто приходил по воротам побросать. Бросок у меня сильный был, сетку мог порвать на воротах. А так жил, как все тогда. Дружно, размеренно. Женился, дочка родилась. Потом все рухнуло в одночасье, страна развалилась, заводы встали, деньги кончились. Мы сначала держались, но недолго. В какой-то момент нам зарплату предложили получать натурой, то есть своей же продукцией. Мне дали три двери, мешок гвоздей и прочих железок. Сказали, что, мол, продай, и будут у тебя деньги. Тогда все чем-то торговали. Я походил по знакомым, помыкался. Потом продал одну железную дверь мастеру с моего же завода. За полцены. И впервые запил. От отчаяния и обиды. Остальные двери были деревянные, я их выбросил в Волгу. Они куда-то поплыли от меня, как и вся моя предыдущая спокойная жизнь. Через неделю я уволился, поскольку следующую зарплату опять предложили получить дверьми. Жена работала за копейки в какой-то типографии, на ее зарплату можно было только с голоду не умереть. Тоскливо мне стало, стыдно, и я решил пойти на Волгу порыбачить, чтобы хоть на ужин семье рыбки принести. Иду себе с удочкой, голова трещит с похмелья, а навстречу мне тот самый мастер, который у меня дверь купил. Он уже успел какой-то кооператив организовать, красный пиджак прикупил, ходил важный. «Валера, говорит, ты людей не смеши со своей удочкой дореволюционной. У меня юбилей через неделю, 45 стукнет, ты мне лучше осетров подгони пару-тройку свеженьких на банкет, а я уж не обижу своего коллегу». И ухмыльнулся противно так. А куда деваться? Осетры тогда еще до Саратова добирались, хоть и с трудом. Но на простую поплавочную удочку их же не возьмешь. Сети тогда не продавались. Или, может, и продавались, но я не знал, где их купить. И вдруг меня осенило. Поздно вечером я пошел на свой завод, в спортзал. Там ни души, разумеется. Не до гандбола было. А ворота — вот они, и сетки на них висят, привязанные к крючкам на штангах и перекладине. Я сначала нож достал, срезать хотел. Потом мне как-то неловко стало, что им больно будет, этим сеткам, они же для меня как живые были. Лет десять каждый день на них смотрел, мячи из них доставал. Они как символ какой-то цели для меня были. В итоге два часа провозился с ними, отвязывал. В тренерской еще одну сетку откопал, она там с войны, наверное, пылилась. Дома жену попросил сшить из них одну сеть попрочнее. Супруга у меня понятливая, не стала спрашивать, зачем. Потом, наутро, договорился с соседом, таким же безработным поневоле, у него лодка была, взял его в компаньоны. В первую ночь нам не повезло, какая-то мелочь в сетке нашей запуталась. Во вторую одна щука попалась небольшая. В третий раз тоже мимо. До банкета всего день оставался, я уже думал плюнуть на это дело, но в последнюю ночь нам и подфартило. Сразу три хороших Осетра попались. Мы их бережно, живых еще, в марлю завернули, льдом обложили и к мастеру отнесли. Заплатил он нам, как за месяц работы на заводе. В тот день я стал профессиональным браконьером. На свой первый браконьерский выход я шел настороженно, вглядываясь в лица редких встречных прохожих, пытался понять, догадываются ли они, кто я теперь, куда иду и зачем мне гигантский баул с гандбольной сеткой. К счастью, никто не обратил на меня внимания.

Цвет браконьерства — фиолетовый

Если бы в нашем обществе была какая-то нетерпимость к браконьерскому ремеслу, то, ей-богу, я бы давно бросил. Лучше бы жил впроголодь, но не ловил так. Не пошел бы против людей. Но всем было глубоко фиолетово, чем я занимаюсь. Бардак был полный в стране и в рыболовстве тоже. Рыбоохрана гипотетически существовала, но я иногда не понимал, где заканчивается рыбоохрана и начинаются братки. И наоборот. Крыша у нас нарисовалась быстро. Никаких протоколов не составляли, половину всей пойманной рыбы. Если не отдашь, доставали топор, дрель механическую и обещали продырявить и пустить лодку на дно. Это для начала. Мы не сопротивлялись, отдавали. Взамен нам эти качки рекомендовали точки сбыта, магазинчики, кафешки. Там надо было сказать кодовое слово или кличку какого-нибудь пахана, и всю рыбу забирали безо всяких вопросов и накладных, причем за нормальные деньги. Бедствовать мы перестали, но я все равно хотел завязать. Один раз даже шанс выпал. Выловили мы большую белугу с икрой, километров на 20 ниже Саратова спустились, и вот оно, счастье. Килограммов десять в ней этой икры было. Вынимали ночью, нас никто не застукал. Сдавали мы эту икру в соседнем Энгельсе, на свой страх и риск, милицию не вызывали. 

brak_11.jpg

Просто если ловили, то отбирали без связей. По дешевке на рынке сгрузили, но все равно такую кучу денег получили, что можно было чем-то другим заняться. К несчастью, мало кто тогда знал, как нужно деньги вкладывать, телевизору еще по старой советской привычке верили. А там каждые пять минут реклама. Акции такие, векселя сякие. Вложи рубль, получи десять. Вот я и вложил в какую-то пирамиду. Продолжать не буду. Это я сейчас культурно с вами разговариваю, а если буду вспоминать, то вся культура уплывет. В общем, снова взялся за сетку. Жена с дочкой даже обрадовались, что папа снова при деле, а не лежит на диване и мечтательно ждет, пока его акции в цене вырастут. Когда они анкеты на загранпаспорт заполняли, то указали, что я работаю в реальном секторе экономики. Я даже не знал, злиться мне или смеяться. А дочка вообще однажды на голубом глазу попросила рыбки на выпускной в школе наловить. Типа перед подружками похвастаться. В этом и корень проблемы. Я же вор по большому счету. Хотя бы потому, что у природы ворую. Но у нас тех, кто ворует, не презирают и не отторгают, а даже где-то внутри им завидуют. Говорят, «успешный», раз есть либо деньги, либо статус. А каким путем эта «успешность» достигнута, никого и не волнует. Цель оправдывает средства. Кажется, так кто-то из умных в Средние века сказал. Когда я понял, что большинство у нас эту точку зрения разделяет, то и я перестал заморачиваться. Просто ловил и продавал, и мне все было фиолетово. Я понимал и тогда, и сейчас, что своей «работой» наношу ущерб рыбным запасам и вообще природе. Но когда я видел, как с ближайших заводов в Волгу сбрасывают тонны отходов, то резонно спрашивал себя, кого тут в первую очередь можно называть браконьером.

Не вешайте на нас всех осетров

Рассказывать о премудростях ловли, наверное, нет смысла. Моя первая сеть родом из гандбольной молодости прослужила года полтора. Прочная была сетка, ячейки что надо, только мальков пропускали. Но и она поистерлась. За это время я уже ремесло освоил, и впоследствии чем только не ловил. «Пауками», переметами, вентерями, бреднями, китайскими всякими штуками, которые копейки стоили. Дома целый арсенал в кладовке хранился. Смотря кого поймать хочешь, то и берешь. Все перепробовал. Электроудочку только не использовал принципиально. Как и взрывчатку. Это уже убийство всего живого. Я все-таки ловил, как предки наши в старину, когда еще рыбоохраны не было. Хотя и тогда, наверное, за взятками приходили или за рыбкой. Когда девяностые прошли, то в начале нулевых работа стала как-то цивилизованнее. Братки все куда-то подевались, их сменили серьезные мужички в камуфляже с разными ксивами, я их даже не изучал. Мужички часто менялись, некоторые заставляли платить штрафы через банк, некоторые уже так вежливо, без дрели и топора, намекали, что можно и не через банк. Я платил и так и сяк. Как говорили, так и платил.brak_14.jpg Это было проще, да и денег просили немного. По сто-двести рублей. Максимум на 500 влетал. Иногда эти же самые ребята просили на заказ что-нибудь поймать, стерлядок, например. Ну и уж насчет икорочки — это святое дело. Особенно если какие-нибудь высокие гости из Москвы приезжали, то такая просьба примерно за неделю поступала. Смешно, но они даже платили мне, браконьеру, за эту икру. По тысяче-полторы рублей за килограмм. Лет 15 назад это хорошие деньги были. Видимо, понимали, что если не принесут икры, то не погладят их по головке большие дяди. Волга же — символ русского осетра. И еще долго такой будет, даже если осетр весь исчезнет. Кстати, я не думаю, что надо нашего брата упрекать в исчезновении этих рыб, которые раньше косяками по Волге ходили. Вот сколько я их выловил за 20 лет? Сотни три-четыре, не больше. И то совсем маленьких я отпускал всегда. А сколько их было, пока Волгу плотинами и гидроузлами не застроили? Десятки и сотни тысяч. А при царе ведь браконьерствовали еще похлеще нашего. Вернее, просто ловили сетями: и ставными, и донными, и ловушками, запретов-то особо не было. Разве только в нерест. А сейчас мальков осетра разводят на заводах на государственные деньги, выпускают… Куда им плыть? Пока до Каспия доплывут, их либо судаки со щуками подъедят, либо в Волгу кто-нибудь опять ядовитые отходы сольет, и они вымрут по дороге. Я не оправдываюсь, конечно, но если в пропорциях смотреть, то от силы три-четыре процента осетров на нас приходится. Остальное, как говорится, макроэкономический фактор.

О том, что я зарабатываю на хлеб браконьерством, знали не только моя жена и дочь, но и, наверное, все соседи в нашем квартале. Но никто не сказал ни одного плохого слова. Интересовались только, сколько денег мне это приносит. Получалось по-разному. Зимой я главным образом был «в отпуске», зато в нерестовый период мог считаться как минимум средним классом.

Мечты о пенсии

Из Саратова я уехал четыре года назад. Дочка замуж вышла, в Москву уехала, внука мне родила, жена с ней поехала — с ребенком сидеть. Я с ними не поехал: что мне в Москве делать? Сети на Яузе ставить? Я привык к большой воде, но здоровье шалить стало, все эти ночные походы уже утомительны для сердца. Вот и переехал сюда, в Тверскую область, на Верхнюю Волгу. Купил домишко в деревне неподалеку, работаю гидом на местных турбазах. Сетками, конечно, иногда балуюсь, но это, скорее, по старой памяти, да и наскучило это занятие. Продавать рыбу тут некому, точки на трассах почти все прикрыли, хотя если видите у шоссе машину и плакатик самодельный с надписью «Живая рыба», то это наверняка «коллеги». Переметом или неводом наловили, на ночь — в морозилку, днем лежит, оттаивает в багажнике. Если не купили, то снова в морозилку. Со спиннингом на продажу особо не наловишь, сами видите, да и конкурентов хватает: платных прудов в округе много, проще и дешевле заплатить и наловить сколько влезет. Так что я вот почти «легализовался», так сказать. Браконьерство в том виде, каким оно было 25 лет назад, — это уже вымирающая профессия. Настоящие браконьеры теперь ближе к морю пасутся или в самом море, а на реках одни пенсионеры браконьерской отрасли остались. Только пенсии нам не положено.

Валера грустно рассмеялся. На утренние разговоры в его лодке у нас ушло часа четыре. Вернее, это был сплошной монолог Валеры, лишь иногда прерываемый моими вопросами, разливом кофе из термоса и редкими поклевками. Как он и предсказывал, за эти четыре часа мы практически ничего не поймали. Пару окуней одного подлещика и пяток совсем маленьких плотвичек, которых даже отпустили обратно. Слишком жарко, наверное, было. Но меня не покидало ощущение, что есть у Валеры какой-то козырь в рукаве, который он не спешил доставать. «Негусто как-то у нас», — мои слова прозвучали, как коварная провокация, но Валера словно того и ждал. «Не хотел вам раскрывать сначала, но если я вам так много наговорил, так сказать, в теории, то могу показать и на практике. Есть у меня тут маленький невод. Вчера закинул, тут бухта небольшая есть. Можем посмотреть, плыть километра полтора, не больше». Плыли мы в итоге километра четыре. Видимо, Валера очень хотел или похвастаться, а может, наоборот, избавиться от своей браконьерской кармы, раз сознательно увеличил расстояние. Невод был закинут очень искусно, во всяком случае, с воды обнаружить признаки его наличия было совершенно невозможно. Даже так называемый береговой привод был прекрасно замаскирован корягой, торчащей из реки. «Вы уж извините, что с такой просьбой, но невод легче вдвоем тянуть, особенно если что поймалось…»

brak_12.jpgЭто был уже откровенный призыв к соучастию в браконьерстве, и я даже стал мысленно подбирать подходящие фразы для вероятного разговора с инспектором рыбоохраны. Но что-то подсказывало, что не зря позвал меня Валера тащить этот невод. Может, он просто не мог самостоятельно свернуть со своего браконьерского пути? Мы причалили. Я никогда не имел дела с сетными орудиями, поэтому просто механически делал то, что говорил Валера: «Подтяни, опусти, теперь вверх, левее». Все это перемежалось всякими терминами, которые, очевидно, обозначали составные части этого невода. Я понимал лишь, что «матня» — это та часть сети, которая посередине, а «приводы» или «крылья» — то, что по краям. Крылья сначала надо было свести вместе, а потом уже вытаскивать весь невод с его содержимым. Было уже позднее утро, и я с ужасом думал о том, как могут отреагировать на увиденное, скажем, пассажиры проплывающего мимо теплохода. Однако Валера, вероятно, знал расписание, и ни одного плавсредства на горизонте не виднелось, да и бухта была хорошо скрыта от посторонних глаз.

Невод был переполнен, как футбольный стадион на дерби. Или мне так показалось, но только крупных рыбин в нем было десятка три. Были там и щуки, и лещи, и судаки, и парочка налимов. Это не считая упитанных подлещиков, окуней и колючих ершей. Все это яростно, но в то же время беспомощно трепыхалось и искрилось чешуей на солнце. Я сразу вспомнил вчерашнее пророчество Валеры про 15–20 килограммов. Примерно столько тут и было.

«Мы все это выпустим», — сказал я максимально спокойно. «Я знаю, — так же тихо и уверенно ответил Валера. — Я вас за этим и позвал. Вы слушали меня, но не одобряли. Именно это мне и было нужно. Чтобы просто поняли». Мы стали осторожно извлекать рыбу из невода и выпускать ее, внутренне улыбаясь каждому стремительно уходящему под воду хвосту. «Мне надо с этим расставаться. — Валера кивнул на сеть. — Но я не могу ее разрезать или сжечь. Это еще с тех времен, с гандбола. Я всегда был в сетке, всю жизнь. Сначала по любви, потом поневоле. Вот как этот окунь».

Я знал, что ему ответить: «На турбазе есть футбольное поле, где играют мальчишки. Там есть старые ворота, но на них нет сеток. Мы можем повесить на них ваш невод, и он будет жить. Как раз по размеру хватит на двое футбольных ворот». Валера застенчиво сглотнул какие-то глубинные и сильные эмоции, всплывшие на мгновение из его далекой юности, и лишь молча кивнул.

Мы сознательно не указали место и название турбазы, где произошло столь необычное знакомство, но если вы увидите на такой турбазе необычную сетку на футбольных воротах, то сразу все поймете.

При нашем расставании Валера, разумеется, не давал никаких гарантий, что в его жизни не случится браконьерского рецидива. Но что-то мне подсказывало, что после нашей встречи он завязал — если не навсегда, то хотя бы надолго.


Опубликовано в категории:

Рыбоохрана | 22.09.2016



Обсудить